Весенняя сказка
Масштабная авторская композиция состоит из драматических скетчей о времени и людях и концертных номеров: в песни на оригинальную музыку Юлии и Айвара Хучахметовых и Яна Кузьмичёва превращены стихи поэтов-шестидесятников. Всё вместе – большой парад связанных с эпохой впечатлений, воспоминаний, иллюзий, надежд и информации.
Я пришёл смотреть «Оттепель», ничего не зная о спектакле заранее. Представлялось, что он должен быть камерным, лаконичным и тихим. Понятно, в общем, почему: в нашей коллективной памяти таким видится оттепельное кино. Не только, кстати, родное советское – все новые волны, что французская, что чешская, ассоциируются с лирикой, с чёрно-белым изображением и узким форматом кадра. Хотя ту же «Долгую счастливую жизнь», единственный фильм поэта и драматурга Геннадия Шпаликова, снятый на закате прекрасной эпохи, выпускали и в широкоэкранном варианте – для тех кинотеатров, что могли себе такое позволить. Оказалось, всё наоборот: Иван Комаров, идеально укрощающий и обживающий огромную сцену саратовской драмы (см. «Идиота» и «Петровых в гриппе»), поставил спектакль-блокбастер.
Широкоформатный – если множить сравнения с кино – спектакль.
Оттепельная пора совпала с тем историческим моментом, когда Голливуд, боровшийся с новым опасным конкурентом – телевидением – привлекал зрителей яркими цветами и широченными экранами. Вот «Оттепель» Комарова как раз такая – стадионного масштаба; театральный Голливуд.
Пусть и начинается точно так, как воображаемое кино 1960-х: звучит мягкая лирическая музыка – привет Микаэлу Таривердиеву! – и на экраны
прозрачными слезами падает чёрно-белый видеодождь.
В вышине загораются буквы «Ударник», но место действия, конечно, не легендарный кинотеатр, а театр; и наш проводник в прошлое, герой Александра Островного, для начала садится, чтобы разобрать киноплёнки, за столик в гримёрке (в сценографии Ольги Кузнецовой границы между условным закулисьем и просторным игровым полем стёрты). Всего пару недель назад в тексте о няганском «Собачьем сердце» я говорил, что все спектакли Комарова в той или иной степени про театр – и «Оттепель» не исключение. В ней даже персонажами становятся конкретные театры – как знаменитый живые организмы, мифы и идолы: время удачно подарило городу Москве и миру «Современник» с Таганкой, куда спектакль наведывается. Но это впереди.
Начинается же всё в условном театральном мире, где молодёжь веселится под картошку (и «старинную обрядовую песню») на домашней вечеринке. Это реконструкция фрагмента фильма Марлена Хуциева «Застава Ильича»; того фрагмента, где противный умник Андрея Тарковского получает пощёчину за цинизм. Эпиграфом к спектаклю звучит спор героев фильма, о чём можно говорить серьёзно.
Комаров от серьёзности, вроде бы, программно отказывается, выбирает игру,
не чурается фарса.
Включает в действующих лиц Ленина (азартно, с иронией и юмором сыгранного Виктором Мамоновым): тот заглядывает на огонёк со своим огоньком (карнавал Комарова передаёт привет и лампочке Ильича, и планам шестидесятников по возвращению революционным идеалам чистоты). Выпускает на сцену медведя, забавляется с Хрущёвым, делая его чуть ли не марионеткой всесильной серой кардинальши-парторгини (отдельный мой восторг – слоновьего размера баснословный башмак Никиты Сергеевича, благодаря которому он стал ударником мировой политической сцены), и превращает Юрия Любимова в Гулливера, сложенного из двух актёрских тел (вообще, фантазия режиссёра достойна песни).
Однако же, при всём фирменном необузданном гротеске, сохраняет ту искомую шестидесятниками чистоту – помыслов, действий, высказывания;
и лирика – во всех смыслах, от настроения до поэтических строк – никуда не исчезает.
Откуда взялась картошка, я, понятно, узнал; «Застава Ильича» – и синефильская классика, и фильм, который я люблю. Режиссёр уважает тех зрителей, кто с фильмом не знаком – поэтому герой Островного рассказывает, что за эпизод. И не только об этом: исторические справки перемежают все сцены. Островной толково транслирует сухие факты, очеловечивает, «утепляет» (а где-то и чересчур «подслащает») их, но приём всё равно может показаться немного Википедией. Для кого-то – необязательной, но кому-то и необходимой (не забуду, как обалдел, когда сын моих друзей, увидев перестроечную настолку «НЭП», спросил, что такое НЭП; я аж крякнул: «Никита, чему вас в школе учат??»).
Этот инфобазис – поддержка и опора для тех, кто не хотел бы потеряться в эпическом путешествии по эпохе;
в первом акте мне отчасти мешавший, но во втором вошедший со всеми прочими составляющими спектакля в гармонию.
Да, перед началом Иван Комаров сделал акцент на субъективности театрального высказывания; и если в первом действии мне субъективности как раз не хватило, показалось, что Вики иногда превалирует, то во втором всё сложилось, всё выстроилось. И начинается второй акт с выдающейся сцены, где Зоя Юдина примеряется к образу Белы Ахмадулиной; её дуэт с Островным – щемящее соприкосновения нас, людей XXI века, со ставшим уже мифологическим временем;
реалистическая грёза, забавная, нежная, умная.
Но я снова забегаю вперёд.
В том же коротком вступительном слове перед началом Комаров предупреждает, что никакого отношения к телесериалу Валерия Тодоровского «Оттепель» спектакль не имеет. Однако имя Тодоровского возникает вряд ли случайно: при первом же появлении нарядных зажигательных актрис у меня возникла чёткая визуальная ассоциация с его «Стилягами» (тоже по-голливудски броскими и широкоформатными). В том фильме, кстати, пели каверы отечественных рок-хитов 1980-х.
Песен ещё ненаписанных не перечесть –
и оригинальный саундтрек спектакля складывается из новых песен на старые тексты (конечно, о главном). «Оттепель» – отчасти мюзикл; важная победа театра, рискнувшего взяться за трудный для драматического артиста материал.
Рецензия могла бы выглядеть как трек-лист с комментариями.
Не всегда восторженными – вопрос личных музыкальных вкусов. Мои отношения с «Оттепелью» сложились не сразу. Первые композиции – на «Снег» Пастернака, «Переулок юности» Шпаликова, «...как бродяга гуляю по маю» Высоцкого – слились в этакий усреднённый easy listening без внятной музыкальной индивидуальности. «Дома без крыш» на стихи Новеллы Матвеевой, сочетающие балладность с омажем Александре Пахмутовой (и логично исполненные под видеосопровождение из «Девчат»), тронули сильнее. Ну а следом – бомба: задиристый гаражный рок на «Мотороллер» Беллы Ахмадулиной, предваряющий скетч о советском лете любви, Всемирном фестивале молодёжи в 1957-м (на каждый 1937-й находится свой 1957-й – но и, увы, наоборот). Интимная передышка – фортепианная (с классным постепенным вторжением рок-гитар и духовых) версия стихотворения Ахмадулиной «В тот месяц май...». И мощнейшая кода первой части спектакля – исполинский Гагарин под пост-панковый «Космос» (на стихи, вы удивитесь, Роберта Рождественского), бойцовски спетый Александром Островным.
Первое действие – безоблачно, во втором тучи сгущаются – спектакль фиксирует тот, кажется, неизбежный во все времена перелом, когда свободная поэзия начинает восприниматься властью как угроза. За прологом – одой Политехническому, в котором призрак свободы ещё витал какое-то время, следует уже упомянутый «ахмадулинский» дуэт Александра Островного и Зои Юдиной, воображаемая репетиция, переходящая в изысканно кабаретный зонг «Кофейный чёртик». Фантасмагорический трип на любимовскую Таганку и торжественная версия «Антимиров» продолжается бурлеском власти (со срывающей аплодисменты итальянской партизанской песней «Бела чао») и скандальной встречей Хрущёва с интеллигенцией в марте 1963-го, где генсек жёстко наезжает на Андрея Вознесенского. После чего – ещё один ударно-угарный музыкальный номер:
Ленин с Хрущёвым наяривают «Свадьбу» Вознесенского;
где пьют, там и бьют – отрыв уровня No Smoking Orchestra.
Горькие истории Владимира Китайского и Геннадия Шпаликова (чья «Долгая счастливая жизнь», по мне, самый депрессивный фильм на свете; впрочем, его самоубийство спектакль выносит за скобки). Рифма к началу – реконструкция ещё одного эпизода «Заставы Ильича», где сын встречается с мёртвым отцом. И ещё одно открытие спектакля – аккордеонный рок с толикой фолка и шансона «Хотят ли русские войны»;
без пафоса, без нарочитого трагизма, но с трагизмом естественным,
схваченным в строках Евгения Евтушенко.
Цензорский разнос «Заставы Ильича» – взрыв из прошлого, передающий привет цензуре нынешней. Песня с говорящим названием «Только б допеть» на слова Рождественского. Эпилогом – воспоминания старейшей актрисы театра Людмилы Гришиной; свидетельства очевидицы оттепели; живой
документальный театр о самых счастливых днях жизни.
Гришина выходит в неожиданно чеховском костюме – очень подходящем для воспоминаний о том, что было и прошло. Или ничто на Земле не проходит бесследно?
«Оттепель» Ивана Комарова – в одном ряду со «Ста минутами поэзии», поставленными Кириллом Серебренниковым в Политехническом в 2006-м, и начавшимся в 2014-м проектом Олега Нестерова «Из жизни планет». И обе уже легендарных работы, и новый спектакль Комарова обращаются к оттепели и её наследию не то, чтобы совсем без ностальгии, но, скажем так, без её эксплуатации.
Стремясь осмыслить, отрефлексировать, связать тот опыт с сегодняшним; без лишнего умиления.
В первом абзаце этого текста я говорил о наших устойчивых визуальных ассоциациях с оттепельным кино. Есть и ещё одна, сезонная: не важно, случаются ли всё под июньским дождём или в новогоднем переполохе карнавальной ночи, оттепель связана в первую очередь с весной. Верой в наступление новой весны заканчивается и спектакль Комарова. Финал замечательный. Когда весна придёт, не знаю.
